Оставшись в одиночестве, Гарри совсем приуныл и растерялся. Больше всего его раздражало, что обвинить во всех грядущих неурядицах можно было лишь самого себя. Молодой человек обвел увлажнившимся взором привычную обстановку комнаты. Литографии, изображавшие победу англичан над бурами, вид на Йоркский собор и цветная репродукция Брайтона его умиляли. Казалось, здесь, в этих традиционных уродствах, равно как и в клейком порридже, который, несмотря на поздний час, готовила ему милейшая миссис Пемсбоди, как и в яйце с чуть подрумяненным белком, лежащем на ломтике слишком жирного бекона, сконцентрировалось нечто такое, на чем испокон веков стоит старая Англия. А к ней Комптон начинал испытывать все большую привязанность.

Выйдя из дому и оказавшись на мирной Тэвисток-сквер, Гарри почувствовал непреодолимое желание прогуляться в Кенсингтон пешком. Ему хотелось насладиться английской атмосферой, ставшей еще дороже после свидания с армянином, а заодно переварить порридж и яичницу с ветчиной миссис Пемсбоди. Сжимая в руке кейс с бумагами торговой фирмы, молодой человек двинулся по бесконечно длинной Оксфорд-стрит. По дороге он не преминул поклониться Британскому музею, один вид которого наполнял его сердце беспредельной и откровенной антимарксистской гордостью. Оказавшись у северной границы Сохо, Гарри снова подумал о Багдасарьяне и невольно ускорил шаг, словно боялся, что армянин его догонит. Однако, миновав Риджентс-стрит, молодой человек опять пошел прогулочным шагом, как праздный гуляка, жаждущий в полной мере оценить столь редкостное явление, как солнце, подрумянивающее Лондон, словно огромный пирог для какого-нибудь Гаргантюа.